Когда душе изнеможенной родное небо далеко, и дух мятется осужденный, лишь ты прекрасен изощренный, капризно-недоговоренный, безумно-странный Rococo.
Ты вдруг кидаешь на колонну гирлянд массивных цепь... и вот она, бежавшая к балкону, свою надменную корону склоняет ниц, к земному лону, потешной карлицей встает.
Ты затаил в себе обиды от повседневности тупой, твой взор пресыщенно-слепой живят чудовищные виды, и вот твои кариатиды растут, как башни, над толпой.
Твои кокетливые змеи, твои скульптурные цветы, твои орнаменты, трофеи, скачки, гримасы и затеи, отверженным всего милее. как бред изломанной мечты.
Лишь ты небрежный и свободный в своих обманах мудро-прав, загадочен, как мир подводный с его переплетеньем трав; мятеж с условностью холодной невозмутимо сочетав,
лишь ты всевидящий провидишь в затейливости - забытье, ты цель лишь в сочетаньи видишь, равно увенчиваешь все, и все, венчая, ненавидишь, влача проклятие свое.
Лишь ты коварный, вечно разный все очертанья извратил; неутомимый, неотвязный, изысканный и безобразный в один узор винтообразный ты все узоры закрутил.
Лишь ты, своим бессильем сильный, ты, с прихотливостью герба,
в бесстильности капризно-стильный, с твоей гримасою умильной, мне дорог, как цветок могильный, приосенивший все гроба.
Лишь ты цветешь, не умирая, не знаешь слез, всегда грустя, скелет в гирлянды убирая, ты души, что лишились Рая, научишь изменять, шутя, научишь умирать, играя!
